Весь спорт
НАШИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ НАША ИСТОРИЯ НАША КОМАНДА НАШИ ПРОЕКТЫ НАШИ ПАРТНЁРЫ НАШИ КОНТАКТЫ
XXII Олимпийские зимние игрыXXII Олимпийские зимние игры
(6-23 февраля 2014 года, Сочи, Россия)
Игры XXXI ОлимпиадыИгры XXXI Олимпиады
(5-21 августа 2016 года, Рио-де-Жанейро, Бразилия)
XXIII Олимпийские зимние игрыXXIII Олимпийские зимние игры
(9-25 февраля 2018 года, Пхенчхан, Южная Корея)
Игры XXXII ОлимпиадыИгры XXXII Олимпиады
(23 июля – 8 августа 2021 года, Токио, Япония)



    АРХИВ
      
    Апрель 2020
    ПНВТСРЧТПТСБВС
      12345
    6789101112
    13141516171819
    20212223242526
    27282930   


    ПОИСК ПО САЙТУ



    Rambler's Top100

    Rambler's Top100

    Сам по себе



    Вадим Лейбовский, журналист, писатель, мастер спорта СССР по легкой атлетике


    Итак, я Лейбовский Вадим Викторович. Прошел войну. Правда, не всю, так как ходить выучился лишь в мае 1942 года. Родился, стало быть, годом раньше. От кого произошел? Тут как посмотреть. Не ошибусь, если процитирую В.В.Ж.: «У меня мама русская, а отец юрист». В точности – про меня.

    Появился я на свет в родильном доме имени Клары Цеткин. Успел это сделать во-время, потому как потом в родильный дом попала немецкая бомба, и от него ничего не осталось.
    Бомба упала и рядом с нашим домом. Случилось это в конце сорок первого, мы с мамой были в эвакуации.

    Окончил детский сад при знаменитой кондитерской фабрике «Красный Октябрь», и хорошо помню концерт, который мы давали в цехе для работников фабрики. Я читал какой-то стишок, за что и был вознагражден. Где-то слышал, что во время войны машины для изготовления конфет легко перепрофилируются под производство патронов. Не знаю, не знаю, но мне тогда вручили кулек «раковых шеек». Значит, патронов нам хватало. Шел сорок четвертый год, и победа приближалась. Тем не менее, окна в нашем доме оставались заклеенными бумажными полосками крест-на-крест, я это очень хорошо помню.

    Отец служил в госбезопасности, в управлении контрразведки, ввиду чего мое детство и юность прошли в известном Доме на набережной. Это были мой дом, мой двор, моя школа, мое окружение. В нашем подъезде №4 жили Лидия Александровна Фотиева, вошедшая в историю как личный секретарь Ленина, Иван Степанович Исаков, адмирал флота, начальник Главного штаба ВМФ, Герой Советского Союза. Их я  видел особенно часто.

    Из общеузнаваемых персон соседнего, третьего подъезда прекрасно помню знаменитого летчика Михаила Водопьянова, генерала, Героя Советского Союза, участника челюскинской эпопеи. Его детей, старшего – Юру и младшую – Наташу. И конечно, и особенно храню образ Алексея Стаханова - да, да, того самого – зачинателя, основоположника движения его имени; та бацилла показухи и приписок на несколько десятилетий поразила всю страну. Тогда, конечно, ещё никто не знал, как рождался, как создавался его дутый рекорд (четырнадцать(!) норм за смену). Сам Алексей Григорьевич довольно скоро перебрался из Донбасса в столицу, в наш дом, дошел по чужой воле до должности заместителя министра угольной промышленности. Почти не переставая пил, и как-то исчез из поля всеобщего внимания.

    Да и мы перестали его видеть. Потом он уехал обратно на Украину. Но остались его дочки: младшая стройная, миниатюрная Алла (позже она работала на телевидении, ее должны помнить зрители) и старшая - крупнотелая Вива, точнее – Виолетта. Недавно видел по телевидению и её, она вспоминала об отце. Обе учились в нашей 19-й школе, что находилась напротив Большого Кремлевского дворца, на Софийской набережной, в ста метрах от посольства Великобритании. Известно, что в здании нашей школы в незапамятные времена располагался институт благородных девиц.

    Первые четыре класса я учился в школе №12, что находилась рядом с Малым каменным мостом в самом начале Старомонетного переулка, в крепком четырехэтажном здании из красного кирпича. Оно и сейчас стоит. Между прочим, в соседнем классе учился Эдик Володарский, да, да, он самый – блистательный кинодраматург. Когда он подрос, был не раз замечен возле упомянутого третьего подъезда нашего дома – Эдик провожал девушку, причем одну и ту же. Но ее я не помню. Может быть, и он тоже.

    В том же третьем подъезде жил министр рыбной промышленности страны .Александр Ишков, много лет занимавший эту должность. Не знаю, как он руководил отраслью, но на память приходит анекдот той давней поры: в мясной отдел гастронома обращается подслеповатый покупатель «У вас есть рыба?» Продавец отвечает: «У нас нет мяса, рыбы нет напротив». Когда на всю страну прогремело скандальное криминальное дело «Океан», Ишков оказался одним из его основных фигурантов. Кто бы мог подумать?


    ххх


    Но дети у министра были хорошие. И  очень скромные. Старшего из них, Сашу, я увлек за собой в секцию легкой атлетики, у него были неплохие способности спринтера, он, еще не тренируясь, бежал 100 метров за 11,6 сек. После школы Саша Ишков уехал в Калининград, поступил там в рыбный институт, и следы его я потерял. Младшая – Алла – вскоре после школы вышла замуж за одного из моих дворовых приятелей, Женьку Ш. Брак этот казался нам странным, ибо Женька был человек – ничего особенного. В общем, прожили вместе они совсем чуть-чуть.

    Самой примечательной фигурой подъезда №5, причем всех времен и поколений, имею право считать Валерия Куличенко, главного тренера легкоатлетических сборных команд нашей страны. Пусть с такой оценкой весомости личности своей он не согласится, это его дело. Однако проходи он даже по спискам третьего подъезда, я б его и там утвердил на верхней ступени подиума. Смиритесь с этим, Валерий Георгиевич!

    Дом на Набережной – его точный адрес: улица Серафимовича, д.2 – до войны был самым громадным жилым домом в Москве и, наверное, в стране. У него было и есть три двора.
    Во дворе правом, то есть примыкающем к нынешнему Театру эстрады, мы ежедневно играли в футбол. Одни из ворот образовывали две колонны, подпиравшие мощный высокий свод. Здесь же подъезд №12, кажется, единственный в доме подъезд с двумя лифтами.

    Там жили многие титулованные товарищи. Во время нашего футбола в разных углах двора и особенно у означенного подъезда появлялись «топтуны». Из того следовало, что скоро приедет член политбюро Николай Шверник. Нас эти ребята из службы охраны не беспокоили, но когда во двор въезжали два черных «Зис-110», мы все-таки игру приостанавливали.

    В давние годы в среднем дворе был фонтан. А году в 54-55-м на его месте соорудили спортплощадку, обнесли ее высокой металлической сеткой. Установили баскетбольные щиты и столбы для волейбольной сетки. Зимой на площадке заливали лед. Туда и переместилась спортивная жизнь двора.

    Вождей и их охрану мы больше не беспокоили.


    ххх


    Матушка моя заведовала терапевтическим отделением в Центральном госпитале МВД СССР, что на Октябрьском поле, где проработала лет, наверное, тридцать. Первый  гаишник, то есть тот, кто остановил меня за самое первое в моей жизни дорожное нарушение, открыв мои документы, сразу произнес: «Вадим Викторович, а подполковник Лейбовская Анна Петровна, вам часом не матушкой приходится?» Услышав ответ, расплылся в  улыбке: «Господи, да она ж меня с того света вытащила. Передайте ей поклон от капитана Золотова Ивана Ивановича…». Дядя Ваня вскоре ушел на пенсию, и мы с ним еще долго перезванивались. Он следил за моими материалами в печати и любил поговорить о них. С личными просьбами, связанными с его прошлой работой, я к нему никогда не обращался. Да, в общем, и не было у меня таких проблем.

    Еще в ранних пятидесятых  мама стала гипертонической больной. Тем не менее, она никогда не позволяла себе не пойти на работу, как бы плохо ей ни было. Никогда. До последнего дня жизни, к тому времени уже долгое время не работая, она выписывала и читала медицинскую литературу и медицинскую периодику – того требовал ее мозг, передышки ему она не давала.

    Хорошо помню 1953 год. Сначала «дело врачей». Многие из них были мамиными учителями, и потому у нас было немало их фотографий. В тот день, когда радио сообщило об аресте «убийц в белых халатах», мама, придя домой, застала меня сидящим на полу с ножницами в руках  и яростно кромсающим те самые фотокарточки. Она ударила меня, села на диван и зарыдала. На меня дома никогда не поднимали руку, это был единственный случай.


    ххх


    5 марта умер Сталин. Страна ждала день и час похорон. Но объявили буквально за час до открытия доступа к телу. Наши окна выходили на Кремль и Большой Каменный мост. Мы с моим школьным приятелем Валеркой Шадановым сидели у радиопримника и ждали. Вот объявили, и несметные толпы ринулись по мосту в направлении Колонного зала Дома Союзов. Миновав библиотеку имени Ленина, мы вынужденно повернули налево на улицу Калинина, ибо вход на Манежную улицу был перекрыт. Тут же сразу - в переулок направо и – стоп, дальше заблокировано машинами и конниками. Мы плюхнулись на асфальт и препятствие проползли. Добрались кое-как до улицы Горького, нужно было всего лишь ее пересечь. Но все возможные проходы были опять перекрыты. Однако не для нас. Каким-то образом добрались до Камергерского проезда (в ту пору - проезда Художественного театра). Но форсировали и его, чаще всего опять по-пластунски. Наконец, встали в очередь и еще через полчаса вошли в Колонный зал.

    Самое страшное было потом, после выхода на Моховую. Сдавило так, что я стал терять сознание, вдохнуть было просто невозможно. Сколько это продолжалось, не знаю, не помню. Известно, что в тот день на Трубной площади в давке погибло несколько сот человек. Думаю, что и у нас на Моховой тоже гибли.

    Надо сказать, что Сталина я видел и живым. Причем так же близко, как и в гробу. Отец брал меня на парад. Мы стояли совсем недалеко от Мавзолея. Перед началом парада Сталин обходил со всех сторон трибуну Мавзолея и всех приветствовал.


    ххх


    Мама никогда не брала от больных приношений. Никаких, ни единого разу. Она могла мне этого и не говорить, просто я только такой ее и знал, абсолютно честной во всём. Например, не помню случая, чтоб она, услышав телефонный звонок, произнесла: «Скажи, что меня нет дома».

    Мама ушла из жизни в 85 лет, а года за три до этого ее с инсультом положили в родной Центральный госпиталь МВД, в неврологическое отделение. Через день иль два мне позвонила старшая сестра отделения и попросила приехать к их заведующему.

    Молодой и приятной наружности подполковник П. объяснил мне, сколь трудной больной является для них моя мать, что он может перевести ее в Центральную клиническую больницу, но там лечение и содержание очень дорого. Прервав его, я спросил: «Чем я вам буду обязан?» Он сказал: «Всего четырьмя сотнями долларов».

    Передав начальнику неврологического отделения деньги, я тут же позвонил своему герою и другу Петру Мшвениерадзе, профессору кафедры уголовного права академии МВД. И всё ему изложил. Вскоре он перезвонил мне и сказал: «Тебя ждет начальник управления собственной безопасности МВД генерал Голицын» Я приехал. Генерал попросил меня изложить всё письменно.

    Позже он рассказал: «Я вызвал П. и сначала устно выложил ему суть обвинений. Тот сильно разволновался, стал энергично выражать возмущение: «Это нелепость, это грязная клевета!» Тогда я положил перед ним ваше заявление и спросил: «Прочтите и ответьте лишь на один вопрос: вы считаете, что именно так можно написать неправду?» Он и сознался».

    В общем, выгнали П. из госпиталя. Он потом приезжал ко мне, с красивой женой. Извинялся, каялся. Говорил, что их сына забирали в армию, и нужно было заплатить, чтоб его выручить. Я ответил: «Если у вас хватает ума привести этот довод, значит вы ничего не поняли. Вы оскорбили мою мать – своего старшего товарища по цеху. Мою мать, которая всю свою профессиональную жизнь лечила людей - добросовестно и бескорыстно. Вы оценили ее жизнь всего в четыреста долларов. Не мало ли?»


    ххх


    Отец нередко брал меня на футбол. А лет с двенадцати-тринадцати я и сам стал бывать на матчах. Причем сказать, что я их «посещал», было бы в корне неверно. Я неизменно прорывался, ни о каких билетах и речи не могло быть. Для меня это была самостоятельная, целевая, по-своему спортивная задача – прорваться. А как технически всё это исполнялось, не могу объяснить, по-разному, но, пожалуй, не было ни одного случая, когда я потерпел поражение и вернулся домой ни с чем. Причем я не болел за какую-то команду, а служебная принадлежность родителей к динамовскому обществу для меня ровным счетом ничего не значила. Мне скорее нравилась атмосфера стадиона. Ну, конечно, и сама игра, но – в меру. Во всяком случае, сейчас игры национального российского чемпионата я не смотрю даже по телевизору. Чемпионат мира или Англии – это совсем другое дело.

    Вообще я считаю, что футбол – это не просто спорт, это пласт общечеловеческой культуры. Вот и книгу про Владимира Маслаченко я написал потому, что он, яркий, высокоодаренный человек, этот пласт обогащает и насыщает. К тому же двадцать с лишним лет дружбы, куда от них, от этого груза деться? Не отпускает.

    В октябре 55 года на стадионе «Динамо» состоялась историческая встреча лондонского «Арсенала»  с московским «Динамо», закончившаяся нашей потрясающей победой – 5:0. Родители, предвидя, куда я устремлюсь в этот холодный вечер и опасаясь за мое здоровье, загодя спрятали от меня пальто и другие теплые вещи. Долго раздумывать я не стал, рванул на стадион в легкой курточке и без шапки. Обошлось без воспаления легких, но не без ангины, причем тяжелой. Ревмокардит, осложнение на сердце. На свой третий этаж я поднимался минут семь-восемь, пробежать даже полсотни метров не мог – задыхался. Сердце колотило как ему угодно - то с сумасшедшей частотой, то вдруг останавливалось, замирало, да и начинало бешено догонять самое себя.

    Целый год, весь восьмой класс, я был освобожден от уроков физкультуры. Однажды мама повезла меня на консультацию к профессору Виталию Григорьевичу Попову. Тот послушав меня, изучив ЭКГ, сказал: «Молодой человек, вам теперь придется всю жизнь жить осторожно».

    Но так жить мне было неинтересно. Тайно от родителей я пришел на стадион «Салют», что на Мытной улице, к тренеру детско-юношеской спортивной школы Ленинского района Михаилу Михайловичу Богену. Ровно через год на переполненном стадионе в Лужниках в перерыве футбольного матча я установил новый рекорд Москвы в беге на 800 метров для юношей среднего возраста (15-16 лет) - 2 минуты и семь сотых секунды. В дальнейшем с этого результата сбросил еще почти 12 секунд, стал рекордсменом страны среди мужчин не старше 20 лет, мастером спорта, призером чемпионата страны уже среди взрослых, победителем нескольких крупных соревнований.

    Что произошло с сердцем, я даже не спрашивал, но признаюсь, что все годы активных занятий легкой атлетикой находился под постоянным и самым тщательным контролем  врача и физиолога, впоследствии профессора, доктора медицинских наук Леонида Аркадьевича Иоффе. Физиология сердца спортсмена была темой его докторской диссертации. Он снимал параметры сердца в двенадцати (!) отведениях, врач поймет, насколько это серьезно. Однажды его посетил всемирно известный кардиолог американец профессор Уайт и попросил показать ему идеальное сердце. К этому времени исследования у Иоффе прошли более двух тысяч спортсменов. Он показал Уайту мои пленки. Тот сказал: «О’кей!»

    Отец был моим яростным болельщиком, ходил на все соревнования, где я участвовал, без исключения. Следил за моими шиповками, а их у меня обычно было шесть-восемь пар, содержал их в хорошем  рабочем состоянии.

    Но у матушки отношение к спорту было совершенно иное. Вице-президент Олимпийского комитета России, профессор Владимир Родиченко был раньше судьей и спортивным журналистом. И вот, что он написал тогда в газете про мою маму: «Мама до сих пор убеждена, что если бы ее Дима не занимался спортом, он сейчас был бы, по крайней мере, академиком!» Владимир Сергеевич, конечно, погорячился.


    ххх


    С тех далеких пор я потяжелел на 25 килограммов. Лишний вес пробовал сбрасывать по всякому, разными методами. Результатов добивался, но временных. И вот профессор Дурманов, наш главный антидопинг-специалист, посоветовал мне ежедневно подниматься на мой, пятнадцатый этаж. Что я и делаю, правда, не каждый день, но часто. Причем мне пока  интересен даже не результат, а текущая реакция организма. Так вот я поднимаюсь за 3 минуты 45–55 секунд, при пульсе на финише дистанции 116 – 124 ударов в минуту. Через три минуты пульс снижается до 78 – 84 ударов. Кто из моих ровесников готов вступить со мной в соревнование по приведенным показателям? Отзовитесь!

    Однажды я совершил восхождение на результат. Секундомер зафиксировал: 2 минуты 42 секунды. Но Дурманов, узнав об этом, сказал: «Так нельзя, это опасно!» Он, конечно, прав. Черт попутал, больше так не буду.

    Учась в институте, я получал государственную стипендию Спорткомитета СССР, примерно столько, сколько зарабатывал тогда старший инженер на оборонном предприятии. Но отнюдь не это определяло мое отношение к спорту. Я просто жил им, мои целевые установки были самые высокие. Даже в Московский авиационный институт я пошел скорее из-за престижного спортклуба, нежели из-за профильного интереса. Знал ли я тогда, что не буду работать инженером? Скорее всего, я  с высокой вероятностью предполагал это. Но и тогда говорил, и сейчас повторяю, что инженерные знания, инженерная голова весьма способствуют пониманию законов мироздания, физики, сотворения и преобразования материи. А также свойств живой природы и человека в ней.

    Из большого спорта я ушел намного раньше времени и вопреки желанию своему. Ушел из-за хронически больных ахилловых сухожилий. Даже операцию – причем под общим наркозом – мне сделал прекрасный спортивный хирург Алексей Балакирев. Однако не помогло.

    Переключился я на горные лыжи, и уже, конечно, как дилетант-любитель. Но не стыдно, не стыдно выполняю я эту работу.


    ххх


    Отслужив после института в КБ положенные для молодого специалиста три года, я  довольно неожиданно получил приглашение на работу в подмосковный Калининград, там действовал некий прообраз нынешнего Центра управления космическими полетами.

    Самого ЦУПа по сути еще не было. Был координационно-вычислительный центр – четырехэтажное здание, уставленное ламповыми ЭВМ, с помощью которых выполнялись задачи двух основных отделов – баллистики и телеметрии. Один рассчитывал траектории космических аппаратов, другой обрабатывал результаты измерения параметров бортовых систем, а также редких и нехитрых в ту пору научных экспериментов.

    Там сформировалась пресс-служба, и скорее всего, это было первое в стране отраслевое  пресс-подразделение. Мы  выпускали сообщения ТАСС о запусках и полетах пилотируемых и автоматических кораблей и станций, биографические материалы о космонавтах, статьи и другие ТАССовские материалы по космосу. Содействовали работе  журналистов. Тогда же появились мои первые авторские материалы в открытой печати – репортажи и очерки.

    МАИ я окончил по специальности «Системы управления летательных аппаратов», что, конечно, очень помогало мне на новой работе. Любопытно, что нам, сотрудникам космического пресс-центра (я был начальником группы оперативной информации), разрешалось публиковать материалы в открытой печати только под псевдонимом. Я выбрал – Левский. Но это ограничение касалось, разумеется, только материалов по космосу. Забавно, что само место работы в общении с внешним миром секретом не являлось, на этот счет не было никаких распоряжений. Однако ставить свою фамилию в космической печати – ни-ни! Здесь можно вспомнить фразу Ильи Ильфа из любимых мной его «Записных книжек»: «Город Одесса на энском море».

    Все статьи в журнале «Огонёк» о шести экспедициях американцев на Луну были написаны мной. В том числе и заключительная. Я озаглавил ее: «Шестой и последний». Но подписал на этот раз своей паспортной фамилией. Несколько дней ждал ареста, размышляя: чью государственную тайну я раскрыл своей фамилией – нашу или американскую? Так и не дождался.

    Реальное управление полетами, особенно пилотируемыми, велось всё же из Евпатории, это продолжалось до 1975 года, до советско-американского проекта «Аполлон-Союз». Тогда ЦУП и реально, и официально утвердился в городе Калининграде Московской области.

    Он теперь именуется Королёв, и местные жители, и сотрудники ЦУПа новое имя города  приняли хорошо, только так его и называют, я там бываю часто.

    А пока управлял Евпаторийский Центр, что располагался в 18 километрах от города близ деревни Витино, там и я неизменно находился во время полетов. Корреспонденты центральных газет, радио и телевидения тоже всегда были с нами - одна дружная семья. И очень жизнерадостная.

    В июне 1971 года состоялся полет нашей первой орбитальной станции. Объемы внутренних помещений, энергетика, техническая оснащенность, длительность полета позволили заложить и выполнить уже довольно серьезную программу исследовательских работ на борту, в частности, по проблемам адаптации организма к условиям длительной невесомости.

    Готовясь к этой работе, я полетел на космодром, эта командировка оказалась очень полезной. Потом – в Евпаторию. Это был успешный полет и… неожиданный, страшный, трагический финал. Закончив штатную работу на борту, космонавты Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев перенесли в капсулу спускаемого аппарата бортжурналы и материалы с результатами исследований, перевели системы орбитальной станции в дежурный режим. Заняли места в креслах спускаемого аппарата. Отстыковались от станции и начали аэродинамический спуск. Потом раскрылись парашюты и пошло плавное снижение. В соответствии с программой на высоте около 4 тысяч метров, по команде от барометрического реле должен был сработать клапан, открывающий доступ в спускаемый аппарат естественного атмосферного воздуха.
    Но по какой-то причине этот клапан открылся намного раньше. Борт-инженер  Пацаев сообразил, в чем дело. Он намеревался закрыть этот клапан. Но, как и его товарищи, Виктор был  зафиксирован ремнями в кресле. Он пытался отвязаться.  Однако не успел. Стравило оставшийся воздух из спускаемого аппарата. Экипаж оказался в вакууме. И погиб.

    Надо сказать, что в последний день полета что-то предвещало неладное. Может быть, явно повышенная нервозность Волкова в сеансах связи с землей, не знаю.

    Часа полтора или два после посадки радиоэфир был пуст. С места приземления поступали лишь сообщения, что идет работа у спускаемого аппарата. Но вот командир отряда космонавтов генерал-полковник Каманин попросил всех собраться и зачитал список тех, кто через полчаса должен был вылететь с ним на место приземления.

    …Потом состоялись похороны на Красной площади. Председатель правительственной комиссии в своей речи вместо «Виктор Пацаев» произнес: «Виктор Папаев». Видимо, очки не протер. А еще он, наверное, был  спартаковским болельщиком. Не хочу даже писать его имя. Горько и противно.


    ххх


    Однажды, было это в начале 75 года, мы с корреспондентом «Советской России» Борисом Герасимовым прилетели в Евпаторию раньше других. Мы шли по территории «площадки» (так по-простому было принято называть сам этот военный объект), и Боря, обратил мое внимание на новую, совершенно не похожую на другие, антенну  средних
    размеров, установленную к предстоящему полету «Аполлон-Союз» для обеспечения работы телевизионной системы земля-борт. И спросил тогда Боря: «Что это за штука? Ее раньше не было» Я ответил, не моргнув и не раздумывая: «Это новая антенна для приема сигналов от внеземных цивилизаций». Однако одурачить Бориса было трудно. Он тут же сообразил, что к чему и что нужно дальше делать. Вскоре всё и разыгралось. Но как! Мы запустили такую утку и так изящно, что новые «секретные сведения» были НА ПОЛНОМ СЕРЬЕЗЕ  доложены на заседании Политбюро ЦК КПСС! Но пока рассказ об этом я прерываю. К нему нужно вернуться отдельно, что я и обещаю сделать  в ближайшее время.

    Летом 74 года Павел Попович отправился в свой второй космический полет. На этот раз вместе с Юрием Артюхиным, на корабле «Союз-14», с целью последующей стыковки со станцией «Салют-3» и перехода туда экипажа. Стыковка обычно выполняется через сутки после старта пилотируемого корабля. Для подготовки пакета официальных материалов ТАСС я , как правило, брал в ЦПК (Центре подготовки космонавтов) так называемые «объективки» на космонавтов, то есть выписки из их личных дел. По этим материалам и писал биографии членов экипажа. Официальные сообщения о запуске, биографии заведомо отправлялись в ТАСС с запретом до подтверждения факта происшедшего события. Так было всегда.

    Если кто помнит, в ту пору в публикуемых биографиях отправившихся в полет космонавтов обычно приводились сведения о женах и детях. Так было и на этот раз, к тому же супруга Павла Поповича Марина Ивановна – известная летчица, рекордсменка мира, кандидат технических наук, подполковник авиации… «Нет, не подполковник, - сказал сотрудник координационно-вычислительного центра, полковник в отставке Борис Федорович Олесюк, прочитав на моем столе подготовленные к публикации официальные материалы. – Не подполковник, а полковник. Ей только что присвоили это звание, я видел документы».

    Верить Олесюку я не имел права, а не верить не было оснований. Я спешил  в Евпаторию. И оставил на столе перепечатанный текст биографии Марины Попович, где значилось: полковник. Но это слово было мной подчеркнуто красным, а сверху я поставил знак вопроса с припиской: «Уточнить в отделе кадров ЦПК и Штабе ВВС». Указал телефоны. С аэродрома «Чкаловский» дополнительно позвонил своим сотрудникам, просил не забыть проверить.

    К моменту старта я уже знал, что сведения Олесюка оказались ошибочными, что Марина Попович как была, так и остается подполковником. Однако не очень беспокоился, так как верил: ребята не подведут, всё уточнят.

    И вот старт корабля "Союз-14». Диктор телевидения читает текст сообщений ТАСС и биографии космонавтов. Но что я слышу: «Жена космонавта – Марина Ивановна Попович, полковник авиации…» Всё-таки это произошло, всё-таки случилось.

    На следующий день, после стыковки, я поехал на военный аэродром в Саки встречать самолет с Госкомиссией. Вот с трапа сошел начальник ЦПК генерал-лейтенант Береговой и прямиком двинулся на меня. Подойдя, глядя в упор, сказал: «Вадим, это ты присвоил ей новое воинское звание?»

    «Да», - ответил я ему. «Ладно, - тяжело вздохнул он, - после ужина поговорим». «Теперь придется присваивать ей звание полковник, - продолжил вечером  Георгий Тимофеевич. - Но Павел Романович тебе спасибо за это не скажет, я это знаю точно. Вот сам и соображай, что к чему».

    Помолчал, потом продолжил: «Есть у нас одна очень известная женщина, опять же Герой Советского Союза, ты сейчас догадаешься, о ком я говорю. Она полковник, хотя работа у нее сугубо гражданская. Но ей этого звания мало. Она так и говорит министру обороны, что в Соединенных Штатах генеральское звание имеют девять женщин, а у нас нет ни у одной… Я не знаю, какое решение примет маршал Гречко, даст ли ей генерала или нет. Не знаю. Женщины-полковники у нас есть, теперь будет на одну больше .А там , глядишь, и до генерала недалеко. Ладно, что уж теперь делать…»

    Вскоре Марине Ивановне Попович присвоили звание полковник авиации. Надеюсь всё-таки, что я здесь не причём. Да и Павел Романович спасибо мне не сказал.


    ххх


    Очередные отпуска и отгулы за оперативные работы я обильно использовал на редакционные командировки по стране. Так в августе 71-го полетел как корреспондент «Комсомольской правды» в Мурманскую область, в Лапландский заповедник. В областном центре у меня были дела на один-два дня, и устроившись в гостинице, я спустился в ресторан пообедать. Скоро к столику подошли трое мужчин, попросили разрешения сесть. Разговорились. Моими собеседниками оказались моряки – капитан, старший помощник и старший механик, с новенького, небольшого (водоизмещение всего 2800 тонн) танкера «Ича». Судно было построено в Новороссийске, но чтобы прийти к месту будущей приписки в Петропавловск-Камчатский, ему нужно было совершить едва ль не кругосветное путешествие, так как Суэцкий канал из-за военных действий на Синайском полуострове был закрыт. И вот танкер зашел в Мурманск для проведения регламентных и ремонтных работ, а его начальство – в ресторан «Север», где и состоялась наша историческая встреча.

    Слово за словом, обед плавно перешел в ужин. Как же я размечтался, да раззавидовался, глядя на  этих обветренных мужиков – мне бы их ветров!

    «Вопрос этот в принципе решаемый, - правильно понял ход моих мыслей капитан Николай Кратасюк. - Наш отход через трое суток. Завтра я дам в пароходство радиограмму с просьбой разрешить принять вас на борт. Если ответ будет положительный, вы будете внесены в «судовую роль» в должности матроса».

    Я позвонил в «Комсомолку» своему куратору Володе Губареву и рассказал о складывающейся ситуации. И вот, что услышал от него: «Сейчас существует запрет на публикации о Севморпути. Но идти в плавание, конечно, нужно – другая такая возможность вряд ли представится когда-либо еще. Даст бог, тебя возьмут».


    ххх


    Из пароходства пришло разрешение. Меня взяли. 23 сентября 1971 года танкер «Ича» покинул акваторию Кольского залива.

    В полночь я заступил на свою первую вахту. Море было спокойным, шли хорошо.
    В полдень следующего дня снова приступил к исполнению должностных обязанностей. Поговорил с капитаном, как бы невзначай рассказал ему о принципах работы автопилота. Ничего нового он, разумеется, не услышал, но допустил меня до ручного управления движением судна, что мне и было нужно.

    Запись из моего дневника: «Работаю по двум лимбам. Курс 88 градусов. Ощущается сильная инерционность привода. Курс вручную удерживаю в пределах плюс-минус 8-10 градусов. Через 20 минут снова перешел в режим автоматической стабилизации… Беседа со вторым помощником капитана Труфакиным по навигационным картам… Поступила радиограмма, в которой сообщается, что Карские ворота во льдах. Пойдем через пролив Югорский шар. Теперь знаем, что вплоть до Диксона – отдельные льдины… С эстонского судна «Выру», следующего за нами, передали, что в одном кабельтовом от борта (185 метров) наблюдали мину. Смотрю на карту: участок № 68 – миноопасный… Однако - весело! Кстати сказать, сегодня я всю вахту вел судно в ручном режиме – вышел из строя  автомат. Позже его наладили».

    27 августа подошли к Диксону. Валит снег. С судна «Нина Куковерова» идут переговоры с портом. Сообщают, что привезли продукты. В ответ говорят: «Хорошо, у нас тут на днях  свадьба». На катере направляемся на берег. Картина унылая. Никаких улиц, вдоль домов досчатые пешеходные мостки. Грязь и слякоть. Встреча с представителем штаба Западного сектора Севморпути. Дает нам добро идти дальше самим, без ледокола. Правда, говорит о возможности попасть в ледяные поля. Можно задрейфовать, и ледокол подойти не сможет.

    Весь следующий ходовой день горизонт подсвечен белым ореолом – верный признак приближающихся ледовых полей. Вот и первая крупная льдина, площадью метров шестьсот. Прошли в 10 метрах от неё. Появились первые нерпы. Любопытные и глупые Близко подплывают. Высовывают мордочки, таращат глаза.

    Во льдах на автопилоте, понятное дело, не ходят. В полдень попали в плотное ледяное поле. Попытались идти по нему напролом – ни в какую, лед толщиной 0,8–1,0 метра. Из штаба нам предложили ждать, когда подойдёт  крупное судно «Кашино». Оно подошло часов через восемь.

    Иду в кильватере «Кашино», но все равно лавирую между льдинами. С «Кашино» сообщают, что переходят на средний ход, а вскоре на малый. То есть ледовая обстановка все ухудшается. И всё сгущается туман. Я уже веду танкер по кильватерной струе «Кашино». Радиолокатор показывает, что нас разделяет всего один кабельтов.

    Впередсмотрящий и я с трудом различаем даже бак нашего судна. Закладываю на левый борт. Даю им уйти. Потом  и мы, и они идем «самым малым». Оба судна непрерывно сигналят.

    …На следующий день, следуя вдоль материкового берега, прошли рядом с островом Белуха. На этом месте немцами был потоплен ледокол «Сибиряков». Лишь единственный член экипажа ледокола  выплыл на Белуху и больше месяца жил там. Тогда на острове совершил посадку знаменитый полярный летчик Иван Черевичный, который и вывез «робинзона».

    30 августа в проливе Вилькицкого мы прошли мыс Челюскин, широту 77 град. 50 мин. - самую северную оконечность Евразии. В бинокль хорошо видны строения полярной станции, основанной в 1932 году. Одним из первых ее начальников был Иван  Папанин... Сегодня матрос Виктор Писарев рассказал мне, как несколько лет назад он задрейфовал на четыре месяца – с ноября по март.

    1 сентября. Ночная вахта. Ярко и светло, несмотря на густой туман. Льды и льды. Гоняю судно по бесконечному лабиринту, преисполненный высокого самоосознания и адекватного ему чувству ответственности. Спите, матросы. Ваши судьбы в крепких и добрых руках! Из правого глаза скатиться готова скупая мужская слеза. (Строка получилась просто поэтическая!)

    Днем почти всё то же. Льды до 7 баллов. Часов в 20 наступает явление: низкий, очень низкий туман. Низкое солнце. Полированная гладь примороженной воды. Ледяные торосы. Багряные оттенки. И радуга, которую воткнули в воду так близко, что рукой подашь и дотронешься! Смотришь в направлении на Солнце, смотришь в сторону противоположную. Всё непохожее и – божественное!.. А нерпы корчат тебе рожи.


    ххх


    В полночь на 3 сентября встали на рейд у Амбарчика, то есть у устья Колымы. Температура минус 4, идет снег. Сейчас самый разгар северного завоза. Суда, стоящие на рейде, – самого разного типа. Прибыли, чтобы снабдить всем необходимым на зиму Колыму – аэродромы, прииски, полярников. Нам идти вверх по реке, причем довольно далеко, в Черский. Сливать топливо. А пока почти весь день простояли. В эфире слышны переговоры между судами: «Лучок дадите? – Дадим. А у нас с куревом неважно… - У нас есть «Варна» Устроит? - Годится, я подам к вам сейчас катерок…»

    Здесь же на рейде на танкере «Свердлов» - капитан-наставник Западного сектора Севморпути Владимир Попидако. Он распределяет лоцманов, ведает всеми оргвопросами рейда на баре. Все время он в эфире. В 18 часов узнаём, что мы четвертые на очереди.
    В 23 часа к нам прибывает лоцман, мы снимаемся, входим в реку. Кстати, бар перед устьем очень мелкий, глубина около 4,30 метра. Потому крупнотоннажным судам здесь места и пути нет. И даже нам пришлось слить из танков часть балластной воды. Шесть часов идем вверх по Колыме, в поселок Черский. Весь правый берег реки, на десятки километров, объят огнем – горит тайга, лето было очень сухое.

    Целых двенадцать часов сливаем топливо из танков… На привезенном топливе поселку жить до лета. Здесь – северная Якутия, морозы зимой будут, как в знаменитом Оймяконе.
    Разговор на метеостанции с молоденькой сотрудницей. «Скорее бы зима,» - говорит она». «Чем же зима так мила вам?» - спрашиваю её. Девушка задумывается, потом произносит: «Знаете…Зимой как-то теплее».

    Вышли из Колымы и снова идем на восток, к Берингову проливу. Солнце, легкий туман, лед 2 балла, много торосистых полей. Потом туман сгущается. Гудим. Сегодня я матрос палубной команды. Мыли из шлангов палубу (на языке моряков – «скатывали палубу»).
    Чехлили боты, что-то перетаскивали. Сегодня снова перевели часы вперед. Уже на девять часов убежали от Москвы и Мурманска.

    На следующий день прошли вдоль высоких снежных гор – хребет Кеннингтун. Проплыли мимо большого поселка, которого, однако, не оказалось на картах. Совсем близко от борта со льдины нас поприветствовали два моржа…

    В районе 173-го градуса западной долготы проходим через место гибели «Челюскина».
    При входе в Берингов пролив из-за волнения моря жмемся к берегу. Идем менее, чем в трех милях от него. Вот поселок Уэлен с его известными на весь мир мастерами- костерезами. Вот и мыс Дежнёва. Именно так, через Ё, произносится фамилия русского землепроходца, который в середине ХVII века проплыл от устья Колымы в Тихий океан, обогнув Чукотский полуостров и открыв таким образом пролив между Азией и Америкой.
    Хорошо виден памятник Семену Дежнёву на высокой скале. Внизу четыре домика – погранзастава. Строго напротив - американский остров Святого Лаврентия. В ясную погоду его можно увидеть с берега.

    Уже стемнело, когда мы вошли в бухту Провидения... Только утром, когда взошло солнце, можно было увидеть ее во всей красе неописуемой, окруженную высоченными, почти отвесными скалами, отбрасывавшими длинные тени на водную поверхность. Скалами, покрытыми разве что пятнами бурого мха, но тем не менее, отнюдь не казавшимися безжизненными, пусть и холодными - потому, что высокая, истинная красота, а именно ею наполненной явилась мне и дышала величественная  картина бухты, не бывает, не может быть безжизненной.

    Я  взбирался на эти скалы всё выше, выше, наш одинокий танкер на рейде посреди бухты становился всё меньше. И вот стал уже почти неразличим. За скалами восходил к небу большой океан большой планеты. Спускаться вниз не хотелось… Но, пожалуй, на этой высокой скале я и оставлю странички рассказа о том плавании недописанными. Даже об 11 бальном шторме, в который спустя неделю наш маленький танкер попал в Охотском море. Я тот шторм пережил, дело нехитрое…


    ххх


    Буквально на следующий год я снова оказался на Дальнем Востоке. На одном из необитаемых островов Курильской гряды – острове Алаид – открылся и стал извергаться новый вулкан. За два месяца извержения общий объем излившейся лавы составил около двухсот пятидесяти миллионов кубометров. Представьте себе гору высотой почти в две  останкинских башни, вот сколько лавы вытекло к тому времени. Территория нашей страны за короткое время увеличилась на четыре (!) квадратных километра. Причем большая часть лавы ушла под воду, тем не менее, полуостров образовался  высотой  в пятиэтажный дом.

    Когда я собрался на Курилы, тысячеградусная лавовая река текла нескончаемым потоком в океан, а тот, жадно поглощая ее, медленно отступал. Добираться до острова Алаид предстояло сначала через Петропавловск, потом лететь на маленьком ЛИ-2 на остров. Шумшу, оттуда на катере на остров Парамушир, а уж на Парамушире договориться с рыбаками подбросить на Алаид. То есть путь эстафетой в четыре этапа.

    Как и годом ранее, взял на работе очередной отпуск, выписал в «Огоньке» командировку, купил билет до Петропаловска.

    Но что касается Камчатки, то был там у меня еще один план. Километрах в шестидесяти от Петропавловска  в санатории МВД на известном курорте Паратунка отдыхала матушка моя, которая ничего не знала об этой моей командировке. Мне, конечно, нужно было попасть на Алаид именно к дышащему вулкану, а не к угасшему. Как бы не опоздать!

    Тогда я позвонил в Петропавловск в Институт вулканологии, чья экспедиция работала на извержении. И попросил не выключать вулкан до моего приезда. Мне дали слово.

    Прямо из петропавловского аэропорта я отправился в Паратунку. Когда явился в санаторий, то узнал, что мама находится в кинозале. Туда я и пошел. В зале зрителей было немного, и маму я легко отыскал глазами - она сидела в десятом ряду. Я прошел по девятому ряду и сел перед ней. Посидел минут пять, то есть выдержал паузу. Потом обернулся и спросил: «Анна Петровна, как вам спится, естся, отдыхается и исцеляется? Что вам сегодня давали на второе – мясное или рыбное? А если на третье был компот, то из чего?»

    К моему изумлению, мама спокойно ответила на вопросы в общих чертах. Я понял, что в ту минуту она просто не могла соотнести меня  с Камчаткой, «разместить» меня на этом далеком полуострове. Но повторяю: именно в тот момент. А потому подсознательно перенесла себя куда-нибудь в подмосковный санаторий. И продолжала разговор со мной  как бы в нем. Конечно, эта аберрация длилась недолго, мама быстро обрела себя в реальных координатах времени и пространства. Вот уж тогда мы повеселились.

    …Сейнер «Акварин», принявший меня на борт на Парамушире, подошел к острову Алаид и, огибая его с запада на восток, приблизился к району извержения…

    Четыре предыдущих дня было холодно и дождливо. В лагере вулканологов из восьми человек пятеро лежали с ангиной. Я пообещал им, что завтра все будут здоровы и выйдут на работу. Дал каждому по четыре таблетки сульфадиметоксина, а наутро еще по одной. И слово свое сдержал, команда пошла на вулкан в полном составе.

    Тот полыхал вовсю, лавовая река стекала в океан. Могучие сивучи – морские львы, не боясь людей, распластались рядом с лагерем на камнях, то и дело издавая громкие, зычные, жуткие, просто «нечеловеческие» звуки. А еще остров буквально кишел лисами, причем, опять же, непуганными. Иные спокойно забредали в лагерь, а добрый лохматый пёс Питкин не проявлял к рыжим зверям ничего, кроме любопытства, видимо, принимая их за родню. Как-то ночью они залезли в плотно придавленную камнями бочку с продуктами и изъяли колбасу, спасибо, что не всю. Причем всё было сработано так чисто, что если б при этом мы обнаружили аккуратно распечатанную консервным ножом банку тушенки, то, наверное, не слишком бы удивились.

    Всё дело в том, что до второй мировой войны Алаидом, как и другими островами Курильской гряды, владели японцы. Они всерьез занимались вопросами живой природы. Они развели не только лис, но и крыс, создавая тем самым замкнутый экологический цикл. Эти лисы во многих поколениях не знали человека, у них оказалась нарушенной генетическая память, если я правильно выражаю мысль. Жаль, что об этом  я могу написать только сейчас, ибо – не знал, не понимал. Как же полезно подчас возвращаться на прежние места. Пусть даже памятью.


    ххх


    В очередной раз я прилетел на Дальний Восток спустя еще семь лет. Уже работая в журнале «Огонёк». Остались позади, в записных книжках, на кассетах и пленках Хабаровск – Владивосток – Находка – пять Курильских островов – Магадан. Шёл второй месяц моей командировки, когда я прилетел сначала в Анадырь, а потом в другой чукотский аэропорт – Залив Креста – с тайной надеждой пройти зимником, в колонне большегрузных автомашин на мыс Шмидта. Я знал, что это такое. Но, как оказалось, не знал ничего.

    В поселке Эгвекинот, придя к главному инженеру автобазы, я узнал, что путь к Чукотскому морю пока остается непроторенным – из-за плохой погоды. Что снега много, холодно и задувает крепко. Что тем не менее выход первой – «пробивной» - колонны дальше откладывать нельзя, на мысе Шмидта больше ждать не могут. Потому завтра – в путь. И мы пошли. Как я и предвидел, в сущую битву…

    Я написал очерк о ней в самолете, на обратном пути с мыса Шмидта в Москву. Он был опубликован сразу же, редакция признала его в числе лучших – «лауреатских» - материалов года. Его напечатали другие издания. Володя Степанюк - мой чукотский водитель Урала-375, с ним в одной кабине я пробивал зимник. Когда он летит в отпуск через Москву, то нередко останавливается у меня.


    ххх


    …Мчавшийся по берегу Ереванского водохранилища переполненный троллейбус неожиданно резко свернул вправо и, рухнув с высокой дамбы, ушел глубоко в воду. Оказавшийся поблизости чемпион Европы и мировой рекордсмен по скоростным видам подводного плавания Шаварш Карапетян бросился на помощь пострадавшим…

    «Полтора десятка секунд бега. Полтора десятка секунд на решение. Мыслям ЧТО делать, места не было, на то существовала ЗАПРОГРАММИРОВАННОСТЬ, сформированная всей жизнью. За эти полтора десятка секунд предстояло выбрать из нескольких молниеносных решений. КАК делать – лучшее. Шаварш четко представлял себе, что ошибка, как и промедление, не подобна смерти, но смерть. Сколько людей оказалось сейчас под водой, он не знал. Впрочем, это уже не имело значения…»

    Так я написал о нем в «Огоньке». Карапетян спас двадцать человек. На самом деле он вытащил из троллейбуса больше, но не всех удалось вернуть к жизни.

    Я стал часто ездить в Ереван. Случалось и Шаварш Карапетян приезжал по служебным делам в Москву. Я встречался и беседовал с его родными, друзьями, товарищами по спорту и коллегами. Потом написал о нем книгу. В ней рассказал и о других экстремальных ситуациях в жизни моего друга и героя.

    Так вышло, что эту книгу я впервые увидел на полках магазинов не в Москве, а в Сочи. Было это в первой декаде декабря 1988 года. В Сочи я участвовал в конференции легкоатлетической федерации центрального Совета ДСО профсоюзов. Там 7 декабря меня и застало известие о землетрясении, только что произошедшем в Армении.

    Поняв, куда мне нужно срочно отправляться, я обратился в агентство «Аэрофлота». Но узнал, что все рейсы на Ереван и другие города республики отменены на неопределенный срок. То же самое мне сообщили и в железнодорожном агентстве.

    Я позвонил в Ереван по телефону Шаварша, и узнал, что он с женой буквально накануне первого толчка улетел в Соединенные Штаты. Его братья Камо и Анатолий сказали мне: «Приезжай сначала к нам в Ереван. Прежде всего, тебе нужно оформить пропуск для въезда в зону бедствия. Потом поедем туда на нашей машине». Но как мне  добраться до Еревана?

    Вопрос, однако, был решен быстро. Вместе с группой армян, живших, как и я, в сочинской гостинице «Ленинградская», мы арендовали автобус «Икарус» и тронулись в путь. Мы намеревались проехать коротким путем – через Красный мост, где сошлись границы Грузии, Армении и Азербайджана. Но там ситуация была под контролем азербайджанских силовых органов, и наш автобус они не пропустили. Мы поехали длинным, окружным путем. В результате лишь через сутки и еще пять часов пути от Сочи  въехали в разрушенный Спитак. Нет смысла описывать эти страшные картины бедствия, вы наверняка  читали об этом, многое видели на телеэкране. Поэтому давайте проследуем вместе со мной дальше, держа путь на Ленинакан. При въезде в этот город, у стекольного завода, наш автобус неожиданно остановился. Оказалось, надолго и прочно.

    В течение ДЕВЯТИ ЧАСОВ мы перемещались по городу гораздо медленней скорости даже очень пожилого пешехода. Из развалин доносились крики о помощи, но спасатели не могли пробиться к пострадавшим. То и дело я выходил из автобуса и шел вперед, назад, в сторону. Рядом с нашим автобусом, на других городских улицах беспомощно стояли десятки машин «Скорой помощи», в которых умирали люди. Это было странно, непонятно – что мешало движению? Ведь сами дороги не были завалены, именно они расчищались прежде всего. Вопрос: «В чем причина всеобщей пробки?» висел в воздухе. И не находил ответа.

    Но вот к ночи мы, вырвавшись из плена, наконец добрались до Еревана. Войдя в дом Карапетянов, я тут же понял в чем дело. По телевизору показывали сюжеты пребывания Михаила Горбачева и его сердобольной Раисы Максимовны в разрушенном Ленинакане. Вот нам с вами и причина бесконечно долгого транспортного затора: ретивая охрана Горбачёва просто перекрыла все пути.

    Устами советского гражданина той поры Эдуарда Шеварднадзе было названо и зафиксировано общее число погибших в землетрясении: 24 тысячи человек. Но в дирекции одного лишь городского кладбища Ленинакана мне назвали принципиально другое число…

    Тогда, декабре восемьдесят восьмого, я из Еревана вернулся  в зону бедствия. На развалинах Ленинакана искал и встретил еще одного своего героя - Оганеса Аракеляна, доцента кафедры физвоспитания местного педагогического института, человека, создавшего принципиально новую систему работы с детьми в детских садах.

    На моих глазах краном поднимали плиты дома, где жила старая Дареджан, мать Оганеса. Наконец, мы увидели ее. Мы положили Дареджан в гроб и повезли на городское кладбище…


    ххх


    Крепко влез я тогда в проблемы восстановления Ленинакана. Еще не раз летал в Армению, встречался с проектировщиками, учеными, строителями, с ответственными  партийными работниками. Однажды попросил сопровождать меня многоопытного военного строителя, начальника участка Сергея Богатова. Он согласился, мы полетели вместе, и эта наша совместная командировка оказалась очень результативной, Сергей на многое открыл мне глаза. Так он помог оценить качество строительных работ. На многих участках, по целому ряду характеристик оно было отвратительным.

    Наиболее масштабные работы разворачивались в северо-западном районе Ленинакана.
    Но именно там оказались самые неблагоприятные в инженерно-геологическом и сейсмическом отношении условия для строительства. В сейсмоопасную зону входило и строящееся Капское водохранилище с дамбой, расположенное всего в трех километрах от северо-западного участка. В случае нового землетрясения разрушение дамбы и разлив привели бы к катастрофическим разрушениям и неисчислимым жертвам.

    Но проект по сути был запущен, над городом явно и незримо витал лозунг: «Отстроим родной Ленинакан за два года!» Северо-западный район был не выбран, а попросту назначен, указан, причем в первые же дни после землетрясения.
    Без анализа, без изысканий.

    29 марта 1989 года в переполненном зале прекрасно устоявшего Ленинаканского городского театра главный архитектор города С.Г. Калащян воскликнул: «Нас поставили перед фактом! То, что здесь происходит – это новое стихийное бедствие! Вы совершаете преступление!» Зал взорвался аплодисментами.

    Нужно было бить в набат на всю страну! В том я видел и свою задачу.

    В первые же дни после декабрьской катастрофы наше Центральное телевидение сообщило, что огромной проблемой в зоне бедствия является размещение строительного мусора и обломков. Телекамеры показывали, как буквально на глазах день ото дня эта проблема нарастала: заваливались земли у дорог, ведущих к городу – земли Армении, живущей буквально на скалах, дорожащей любым пригодным клочком земли. Каждый такой клочок добывался кровью и потом народа.

    Потом картина изменилась – обломки и мусор с глаз убрали. Как оказалось, ими стали заваливать ущелья, и последствия нетрудно было предвидеть: ручейки и речки, встретив впервые за века  искусственную преграду, стали образовывать скопления воды. И не заставили себя долго ждать сели и оползни, а также подъем грунтовых вод – как раз под новостройками.

    Здесь я привел лишь малую толику проблем и пороков работ по восстановлению Ленинакана. Я подготовил тогда для публикации в «Огоньке»  большой, даже очень большой материал. Вот его заключительный абзац: «Не надо – краше! Не надо – быстрее! Надо – надежнее! Надо – прочнее! Надо – честнее! Без лозунгов. Без торжественных рапортов».

    Я всего лишь надеялся, что главный редактор, один из «прорабов перестройки» Виталий Коротич подпишет его в печать. Он внимательно прочитал мой материал и спросил: «У нас будут неприятности?» «Не сомневаюсь, что будут» - ответил я . «Хорошо, я еще подумаю», - сказал Виталий Алексеевич. Он думал еще неделю, но все же снова воздержался. Потом еще раз спросил меня про возможные неприятности. Я и на этот раз не оставил ему и себе никаких надежд. И тогда Коротич подписал! Статья «Сто раз отмерь» была опубликована в сентябре 1989 года в 36-м номере «Огонька».

    Письма в редакцию по мою душу грянули незамедлительно. От руководителей проектных организаций, институтов, от заместителя Госстроя СССР. Их можно было бы коллекционировать или повесить на стену в рамочках. Я знал, что все приведенные мной факты, оценки и заключения надежно выверены, да иначе и нельзя, если вступать в схватку на таком уровне. Коротич это, конечно, понимал, и спасибо ему за доверие и веру.

    Тем не менее, он попросил меня снова отправиться в Ереван и привезти в редакцию аргументированное заключение о моем материале. Мы собрались в кабинете главного архитектора Армении Арцвина Григоряна: Арцвин, я и два директора институтов – геологического и проектного. Написали обстоятельный документ, который я по возвращении в Москву передал Виталию Коротичу. Я сказал ему о своем намерении готовить новый материал по Ленинакану. Виталий Алексеевич согласился.

    Но события в Карабахе заслонили собой все другие проблемы Армении. А потом произошло самое страшное – развалился СССР. И осколки уже не собрать.

    Что теперь происходит в Ленинакане? Думаю, мало чего хорошего.

    ...А Виталий Алексеевич  руководил «Огоньком» до известных событий, происшедших в августе 1991 года. В те дни он находился в далекой загранкомандировке. Коротич позвонил в редакцию, узнал, что коллектив редакции ожидает его немедленного возвращения. Но он решил подождать. Тогда коллектив лишил его власти и избрал нового главного редактора. Жаль Коротича, очень талантливый человек.
    У меня нет никакого права его осуждать.


    ххх


    Вот пока и всё.

    Это  сюжеты и страницы жизни моей, переплетенной с судьбами моих героев. Их сотни. Достойных и не очень. Прекрасных и скверных. Свободных духом и завистливых. Способных на порыв, встречное движение души и безразличных ко всему и всякому.

    Человек интересен в своих проявлениях, действиях. Своих героев  я постоянно ищу, так уж я устроен. Ищу и нахожу. О них пишу. Со многими сохраняю добрые отношения, с редкими – схожусь ближе. Рассказывать о них мне интересно, это и есть мое любимое дело. Более того, это даже лучшее, что я умею делать – так, во всяком случае, мне кажется. Рассказывая о них, я их изучаю и лучше узнаю. Тем самым лучше познаю и самого себя, вот ведь как выходит.

    Хочу продолжать эту работу, это дело. Может быть, вам будет интересно?


    все материалы раздела

     
    НАШИ АНОНСЫ
    16.03.2020
    16-29 марта, календарь турниров

    09.03.2020
    9-15 марта, календарь турниров

    02.03.2020
    2-8 марта, календарь турниров

    24.02.2020
    24 февраля – 1 марта, календарь турниров

    17.02.2020
    17-23 февраля, календарь турниров
     
    Наши галереи
    09.02.2014
    ВСЕ МЕДАЛИ СБОРНОЙ РОССИИ НА ОЛИМПИАДЕ-2014 В СОЧИ!

    30.08.2010
    Открытый чемпионат "Итеры" по велоспорту

    18.06.2010
    Игорь Макаров – новый президент Федерации велоспорта России

    16.06.2010
    Андрей Бокарев – новый президент Федерации фристайла России

    21.05.2010
    Избрание Александра Жукова президентом ОКР
     
    Наши Комментарии
    14.01.2018
    Рейтинг Агентства «Весь спорт» «25 персон, которые оказали наибольшее влияние на российский спорт в 2017 году»: Томас Бах – самый крутой, Александр Жуков – второй, Виталий Мутко – впервые в антирейтинге

    17.01.2017
    Рейтинг Агентства «Весь спорт» «25 персон, которые окажут наибольшее влияние на российский спорт в 2017 году»: первые – активисты из организации «Спорт и право», вторые – президенты зимних федераций, третьи – фигуристка Медведева и лыжник Устюгов

    09.01.2017
    Рейтинг Агентства «Весь спорт» «25 персон, которые оказали наибольшее влияние на российский спорт в 2016 году»: Юлия Ефимова – самая крутая, Александр Жуков – четвёртый, Виталий Мутко – пятый

    28.07.2016
    Понкин И.В. Заключение (предварительное) по Докладу Р. Макларена от 16.07.2016

    07.05.2016
    Исследование «Альянса спортсменов-победителей»: «Ошибка в коммуникациях WADA и сила осуждения»
     
    Наши публикации
    08.01.2010 - SportWeek
    История конькобежца Ивана Скобрева, неожиданно ставшего претендентом на медали Олимпийских игр в Ванкувере

    30.12.2009
    Наталья Марьянчик – о лыжной многодневке Tour de Ski-2010

    19.12.2009
    Артем Поздеев - о первом в истории женском волейбольном «Матче звезд»

    11.12.2009 - SportWeek
    Двукратная олимпийская чемпионка Светлана Ишмуратова - об ожиданиях олимпийского сезона и взаимоотношениях с руководством СБР

    09.12.2009 - SportWeek
    Андрей Митьков - о главных событиях биатлонного межсезонья
     
    Лучший спортсмен России
    25.04.2010
    Бадминтонистки Сорокина и Вислова – лучшие спортсмены третьей недели апреля!

    15.04.2010
    Евгений Чигишев – лучший спортсмен второй недели апреля!

    11.04.2010
    Яна Романова – лучшая спортсменка первой недели апреля!

    01.04.2010
    Иван Черезов – лучший спортсмен заключительной недели марта!

    27.03.2010
    Мария Иовлева – лучший спортсмен третьей недели марта!
     
    Рейтинги от Public.Ru
    10.05.2006
    Итоги освещения в Российских СМИ Чемпионата Европы по борьбе

    14.04.2006
    Материал к статьям на тему «Спортивная борьба»

    07.04.2006
    Статистика упоминаний видов спорта в контексте зимних Олимпийских игр 2006 года
     
    Наши герои
    15.06.2006
    Владислав Третьяк - трёхкратный олимпийский чемпион, председатель Комитета Госдумы РФ по физкультуре, спорту и делам молодежи, президент Федерации хоккея России (ФХР)

    23.09.2005
    Шамиль Тарпищев, президент Федерации тенниса России, капитан сборной страны в Кубке Дэвиса

    02.09.2005
    Роберт Джеймс Фишер - экс-чемпион мира по шахматам

    19.08.2005
    Елена Исинбаева - олимпийская чемпионка, многократная рекордсменка мира по прыжкам с шестом

    17.06.2005
    Александр Карелин – трехкратный олимпийский чемпион, Герой России, депутат Госдумы
     
    Наша статистика
    16.01.2007
    Все результаты российских теннисистов, вторая неделя, 8-14 января

    08.01.2007
    Результаты крупнейших соревнований по олимпийским видам спорта, декабрь 2006 года

    08.01.2007
    Все результаты российских теннисистов, первая неделя, 1-7 января

    07.01.2007
    Результаты крупнейших соревнований по олимпийским видам спорта, ноябрь 2006 года